ГБ ПОУ ВО \

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Пантелеева Т.А. - Литературно – музыкальная композиция, посвященная творчеству Б.Л.Пастернака

Печать

 

Литературно – музыкальная композиция, посвященная творчеству Б.Л.Пастернака

« Во всем мне хочется дойти до самой сути».

Цель: Формирование гражданского самосознания учащихся и студентов. Развитие художественного мышления и вкуса студентов, как необходимых элементов творческой личности через организацию различных форм общения с литературными произведениями Б.Л.Пастернака и музыкой А.Н.Скрябина.

Задачи: 1. Расширить представления учащихся и студентов о личности и творчестве Б.Л.Пастернака, многогранности его таланта.

Развивать творческие способности студентов в умении пересказывать прозаический текст в сочетании со стихотворным текстом; умение выступать перед большой аудиторией.

3. Воспитывать лучшие нравственные качества личности. Воспитывать чувство прекрасного посредством литературы и музыки.

Оборудование: портреты Б.Л.Пастернака и А.Н.Скрябина; музыкальные записи: этюд, соч. 8 № 12 А.Н.Скрябина, песня Н.Носкова на стихи Б.Л.Пастереака «Зимняя ночь», мультимедийный проектор, выставка книг Б.Л.Пастернака и публикаций о нем.

ПЛАН ЗАНЯТИЯ.

1. Вступительное слово преподавателя.

2. Выступления студентов по теме гостиной.

Биографические сведения о Б.Л.Пастернаке.

- прослушивание музыкального фрагмента А.Н.Скрябина;

- чтение стихов;

- прослушивание песни «Зимняя ночь» в исполнении Н.Носкова .

Заключение.

3. Заключительное слово преподавателя.

- чтение стихотворения «Во всем мне хочется дойти до самой сути»

МАТЕРИАЛЫ К ЗАНЯТИЮ.

1. Вступительное слово преподавателя.

Прошло 120 лет со дня рождения Бориса Леонидовича Пастернака, поэта, прозаика, а в мае исполнится 50 лет со дня его смерти. И нашу литературную гостиную мы посвящаем этой выдающейся личности. Б.Л.Пастернак, как и все талантливые люди, был талантлив во всем. Он хотел стать юристом, мог бы достичь высот в музыкальном и художественном творчестве, а стал писателем, поэтом. Он принадлежал к тому редкому типу людей, которые не жаждут шумной славы, знаков всеобщего внимания, особенно со стороны властей. Ему принадлежит признание, в искренности которого нельзя сомневаться:

Быть знаменитым - некрасиво,

Но это подымает ввысь.

Не надо заводить архивы,

Над рукописями трястись.

Цель творчества - самоотдача,

А не шумиха, не успех

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг

Места и главы жизни целой

Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои следы,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.

Это стихотворение написано в 1956 году, но звучит очень актуально. Сознание Пастернака определялось не бытием. Он жил по нравственным законам собственной души. Творчество Пастернака, длившееся около полувека, всегда вызывало разноречивые отклики и оценки современников - от самых резких и уничижительных до самых восторженных. Для того чтобы разобраться в этом, необходимо познакомиться с биографией Пастернака, послушать его стихи.

2. Выступления студентов.

Биографические сведения о Б.Л.Пастернаке.

Борис Леонидович Пастернак родился в 1890 году 29 января (10 февраля) в Москве. Дом, в котором его родители снимали квартиру, находился в районе Тверских-Ямских и Оружейного переулка. Это было оживленное предместье, где жили извозчики, ремесленники, железнодорожные рабочие. В необеспеченной семье молодого живописца Леонида Пастернака и пианистки Розалии Исидоровне Пастернак-Кауфман искусство сливалось с повседневным домашним обиходом, а окружающие переулки, дворы и сады в окрестностях Каретного ряда были местом ежедневных прогулок, где жизнь врывалась всей яростью своих нравственных и пластических крайностей. Мальчик отличался чрезвычайной впечатлительностью. Внешний мир с болью вторгался в его игры и сны. Когда Борису было три года, родился его брат Александр, а вскоре отцу предложили стать преподавателем Московского училища Живописи, Ваяния и Зодчества. Он получил мастерскую в главном здании и небольшую квартиру в двухэтажном надворном флигеле, куда семья переехала осенью 1894 года.

Улицы были просторны и на редкость красивы, окружавшая художественная жизнь интенсивна и насыщена. Сад училища, его великолепное главное здание, бульвары, людской деловой мир Мясницкой. Леонид Пастернак становится все более заметной фигурой артистической Москвы. Он много работал и успевал зарисовывать почти все, что видел дома, на прогулке, на вечерах и собраниях. Это делалось не откладывая, мгновенно и непосредственно. Между тем, чтобы увидеть и изобразить, для него не было разницы. Точнее, только изображенное считалось увиденным.

Розалия Исидоровна после нескольких блестящих концертных сезонов, за редким исключением, перестала выступать перед публикой, посвятив себя заботам о муже и детях, которых вскоре стало четверо. Это не означало полного отказа от профессии. Она играла ежедневно и по многу часов, ее уроки музыки были существенным подспорьем в бюджете семьи. Дома устраивались музыкальные вечера. У них бывали проезжие музыканты, писатели и художники. В ближайший круг сотрудников по Училищу и друзей дома входили Поленов, Левитан, Серов. Огромную роль играло знакомство с Л.Н. Толстым, а затем с А.Н. Скрябиным.

Прослушивание музыкального фрагмента (этюд, соч. 8 №12 А.Н. Скрябина)

(слова звучат на фоне музыки)

Б.Пастернак считал обстановку родительского дома основой своего художественного становления. Впоследствии он писал: «…Я сын художника, искусство и больших людей видел с первых дней и к высокому и исключительному привык относиться как к природе, как к живой норме. Социально, в общежитии оно для меня от рождения слилось с обиходом».

Обстоятельства детства и отрочества описаны в двух автобиографических повестях Бориса Пастернака. Яркость этих впечатлений определила умение писать с натуры, которое он в поздние годы называл субъективно-биографическим реализмом. Семейный уклад создал пожизненную привычку к ежедневной профессиональной работе, и в течение 70 лет Б.Пастернак мог с удовлетворением сказать, что в его жизни не было попусту проведенного дня, когда бы он не работал. «Что делает художника реалистом, что его создает? Ранняя впечатлительность в детстве, - думается нам, - и своевременная добросовестность в зрелости, - писал он о своем опыте в 1945 году».

Мальчику рано представлялось, что окружающая действительность требует от него ответа – осознания и воплощения. Работы отца, особенно натурные зарисовки и эскизы, музыкальный мир состояний и образов, возникший во время ежедневных занятий матери, были именно такой школой, стихией перевоплощений. Он чувствовал этот язык, он был ему родным, почти разговорным. Он любил осмысливать и рассуждать, это помогало справляться с волнением, смягчить тоску и душевную истому. Няня, Акулина Гавриловна, брала его с собой в церковь, рассказывала о божественном и чудесном.

С младшим братом играли в выставки картин, рисовали, придумывали названия, развешивали и устраивали вернисажи – открытия выставок. Издавали литературно-художественный журнал. Сильный характер прорывался, с настойчивостью преодолевая советы и предостережения. Летом 1903 года в Оболенском он, впервые сев верхом, увязался в ночное, был сброшен разомчавшейся лошадью под копыта несшегося табуна и чудом не погиб. Сломанная в бедре нога срослась с укорочением. Раньше, тем же летом, он был поражен и очарован, услыхав, как на соседней даче А.Н.Скрябин сочиняет третью симфонию. В этой музыке мальчик с изумлением узнавал окружающую природу, гуденье леса, пение птиц. Открытие. Как он писал впоследствии, было равносильно решению не откладывая, профессионально учиться музыкальной композиции.

Прослушивание музыкального фрагмента (окончание).

И действительно, одновременно с гимназией он практически прошел курс консерватории, однако требования, которые он предъявлял с юношеским максимализмом к себе, были не выполнимы, и он с болью отказался от завершения музыкального образования и профессии композитора.

Сменив первоначально выбранный за легкость юридический факультет университета на философское отделение историко-филологического, он хочет найти опору в том, чего достигла научная мысль в ходе своего многовекового развития. Увлеченно занимаясь на первых курсах, он в то же время начинает писать стихи и прозу. Уцелевшие наброски и его письма, посланные родственникам и знакомым, содержат лирические картины и философские рассуждения о том, как внешний мир входит в сознание, ищет воплощения. Изложение многословно, до предела затруднено желанием добиться полноты, передать содержание со всей возможной глубиной, осветить все его стороны. В «Охранной грамоте» Пастернак пишет, что пятнадцатилетнее воздержание от слова, приносившегося в жертву звуку, обрекало его на оригинальность, как иное увечье обрекает на акробатику.

Попытки прочесть эти первые опыты хоть в узком кругу натолкнулись на непонимание и насмешки. Ценой душевных страданий он еще на два года воспретил себе эти занятия.

Серьезно и глубоко занимаясь философией, Пастернак в то же время тяготился академической узостью. Стремясь на месте ознакомиться с самым живым и высоким проявлением современной философской мысли, он на три летних месяца 1912 года поехал в Марбург, где преподавали Коген, Гертман. Он успешно прочел доклады на заседаниях трех семинаров. Профессор Коген предложил ему после окончания Московского университета вернуться в Германию для подготовки к докторской степени. Но решение бросить философскую карьеру было к тому времени уже принято. После короткой поездки в Италию Пастернак осенью вернулся в Москву, с тем чтобы, кончив университет, пробиваться в литературу, зарабатывая на свои скромные аскетические расходы трудом, знакомым ему еще с гимназических лет. Он давал уроки детям из состоятельных семей и одно время преподавал на дешевых частных курсах для рабочей молодежи.

В университетские годы у Пастернака сложились и оформились определенные взгляды и представления, которые помогли ему в дальнейшем прожить годы войн и лишений. К таким положениям относится его со временем возраставшее умение жить, ничего не скапливая и не смущаясь потерями. «Терять в жизни более необходимо, чем приобретать, - писал он. - Зерно не даст всхода, если не умрет. Надо жить не уставая, смотреть вперед и питаться живыми запасами, которые совместно с памятью вырабатывает забвение».

Ничто из юношеских занятий Пастернака не пропало даром. Его стихи и проза несут на себе явные свидетельства рано развившегося пластического восприятия, профессионального владения музыкальной композицией и сложившейся в университетские годы дисциплины мысли, наложенной на врожденную, не слабевшую с годами нравственность и восприимчивость.

Мысль об истории как о второй вселенной, воздвигаемой человечеством в ответ на явление смерти с помощью явлений времени и памяти, тогда уже стала ему близка. Не даром, вспоминая о своей студенческой поездке в Италию, он писал: «Я люблю живую суть исторической символики, иначе говоря, тот инстинкт, с помощью которого мы, как ласточки-саланганы, построили мир - огромное гнездо, слепленное из земли и неба, жизни и смерти, и двух времен, наличного и отсутствующего. Я понимал, что ему мешает развиваться сила сцепления, заключающаяся в сквозной образности всех его частиц».

Весной 1913 года Пастернак блестяще окончил университет. Одновременно в созданном несколькими молодыми людьми издательстве «Лирика» на началах складчины вышел альманах, в котором напечатаны пять его стихотворений. Первым из них неизменно потом открывал свои сборники:

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,

Чрез благовест, чрез клик колес

Перенестись туда, где ливень

Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвуться в лужи и обрушат

Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,

И ветер криками изрыт,

И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд.

За лето он написал стихотворения первой своей книги, и к новому 1914 году она вышла в том же издательстве под названием «Близнец в тучах».

Весной 1914 года произошла встреча Пастернака с Маяковским, который произвел на него огромное впечатление. Полюбив в нем поэта и явного главаря футуризма, Пастернак стал строго исключать из своего творчества элементы романтического мировоззрения. Так ярко проявившиеся в судьбе Маяковского и его поэзии. С этого начинаются для Пастернака поиски самостоятельного пути в литературе.

Весна и лето 1914 года в представлении Пастернака отмечены яркостью последних месяцев мирного времени, то есть времени, когда, по его словам, биография отдельного человека, по видимости, составляла главное в жизни и любить что бы то ни было на свете легче и свойственнее, чем ненавидеть.

Лето и осень он прожил под Алексином на Оке в семействе поэта-символиста Юргиса Балтрушайтиса в качестве домашнего учителя. Балтрушайтис был тогда литературным главой только что организованного Камерного театра. По его предложению Пастернак переводил для этого театра стихотворную комедию Г.Клейса «Разбитый кувшин». Так застало его начало войны, которое он воспринял как крушение исторических надежд своей молодости. В письмах родителям трагическое описание страшного народного горя предвосхищает последующие трактовки этой темы в его прозе и стихах.

Освобожденный от военной службы, он поехал на Урал, а затем в Прикамье конторщиком химических заводов, работавших на оборону.

Он был потрясен красотой Урала, ездил по делам в Пермь и Усолье. Край лесов, гор и больших рек стал в его представлении местом жизненной эпопеи, требовавшей, чтобы он ее написал. Работа в конторе позволяла ему заниматься переводами и писать свое. Большинство созданного в то время затерялось или было напечатано значительно позже. К концу 1916 года вышла в свет вторая книга стихотворений Пастернака «Поверх барьеров».

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

Гремели блюда у буфетчика.

Лакей зевал, сочтя судки.

В реке, на высоте подсвечника,

Кишмя кишели светляки.

Они свисали ниткой искристой

С прибрежных улиц. Било три.

Лакей салфеткой тщился выскрести

На бронзу всплывший стеарин.

Седой молвой. Ползущей исстари,

Ночной былиной камыша

Под Пермь, на бризе. В быстром бисере

Фонарной ряби Кама шла…

Военные годы стали для Пастернака профессионально плодотворными – выявились и определились черты его мастерства, которые крепли и развивались в дальнейшем. Более того, месяцы одинокой жизни в провинции укрепили его в началах художественного аскетизма - сознательного развития задатков, которые, способствовали ему в его призвании, и подавления тех, которые, по его мнению, служили помехой и вели к дисгармонии и самоуничтожению. С этого времени он часто говорит о себе как об инструменте и непрестанно озабочен, чтобы его звучание не фальшивило. Можно сказать, что взамен физиологического абсолютного слуха, отсутствие которого было поводом его отказа от профессии композитора, он вырабатывает и развивает в себе духовный абсолютный слух. «Единственное, что в нашей власти, это не исказить голоса жизни, звучащего в нас».

Узнав о февральской революции, Пастернак вернулся в Москву. Написанная революционным летом 1917 года книга лирики «Сестра моя жизнь» поставила Пастернака в число первых литературных имен своего времени. Задолго до ее опубликования в 1922 году она приобрела известность в списках, а ее издание вызвало восторженные отзывы поэтов разных направлений: В.Брюсова, М.Цветаевой, В.Маяковского, О.Мандельштама и Н.Асеева.

Творческий подъем 1917 – 1918 годов дал возможность как бы по инерции написать следующую книгу стихов «Темы и вариации», но эта книга, упрочив его имя, однако внутренне означала для автора душевный спад, став для него объектом недовольства собою. Постепенно он четко почувствовал, что извечный предмет лирики - человек и состояние его души, которому он ищет выражение, потеряли право на существование, «Стихи не заражают больше воздуха, каковы бы ни были их достоинства. Разносящей средой звучания была личность. Старая личность разрушилась, новая не сформировалась. Без резонанса лирика не мыслима».

Постепенно Пастернак свыкается с мыслью, что в такие времена лирическая поэзия становится безнравственной и поэт может существовать лишь сознавая долг, жертвуя своей прижизненной судьбой ради посмертной, временным ради вечного. Об этом он писал в стихотворении, посвященном В.Маяковскому и Н.Асееву:

Нас мало. Нас может быть трое

Донецких, горючих и адских

Под серой бегущей корою

Дождей, облаков и солдатских

Советов, стихов и дискуссий

О транспорте и об искусстве.

Мы были людьми. Мы эпохи.

Нас сбило и мчит в караване,

Как тундру под тендера вздохи

И поршней и шпал порыванье…

Мир вновь, как в языческие времена, оказался восприимчив к эпосу и мифу, и Пастернак обращается к историческим сюжетам революции 1905 года, к легендарной фигуре лейтенанта Шмидта. Его поддерживает живущая в эмиграции Марина Цветаева. С ней он обменивается письмами, посылает только что написанные главы поэм, посвящает «Лейтенанта Шмидта». Он восхищается тем, что писала в то время Цветаева, читал ее стихи и поэмы у Маяковского и в других собраниях, публиковал их в журнале «Русская современность».

Искренняя и нежная дружба связывала Пастернака с А.А.Ахматовой. Возникнув в 1922 году, она не прерывалась до самой его смерти.

Стихи, посвященные людям, чья судьба тогда касалась и трогала Пастернака (Брюсову, Ахматовой, Цветаевой, Мейерхольдам), вместе с некоторыми другими, написанными в это десятилетие, Пастернак объединил с переработанными в 1928 году со своими ранними стихотворными книгами и составил сборник «Поверх барьеров» 1929 и 1931 годов. Итоговыми работами этого времени стали поэмы «Спекторский» и «Охранная грамота», в которой Пастернак изложил свои взгляды на внутреннюю суть искусства и его значение в истории человеческого общества.

В родстве со всем, что есть, уверяясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

Но мы пощажены не будем,

Когда ее не утаим,

Она всего нужнее людям, Но сложное понятней им, - подытожил  Пастернак возможности, которые оставались ему открытыми в современных условиях, и выразил мужественную решимость писать.

г) Преодолевая собственные поэтические навыки, жить, несмотря на опасности и трагические перемены. Сознание рискованности этого пути, подчиненного внеэстетическим задачам и нравственному долгу художника. Заявлено со всей определенностью в стихотворении «О, знал бы я, что так бывает…»:

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью - убивают,

Нахлынут горлом и убьют!..

Но старость - это Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера,

А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышит почва и судьба.

Выражением этих намерений и взглядов стала, написанная в 1930-1932 годах книга стихов «Второе рождение».

С началом 30-х годов Пастернак принимает активное участие в создании Союза писателей и выступает с речью на первом его съезде. В это время о нем много писали, он надеялся быть общественно полезным. Он смело отвечал на критику, отстаивал свое мнение самостоятельного художника. Весной 1936 года открыто заявил о своем несогласии с директивными статьями «Правды», в которых все талантливые проявления в искусстве и литературе обвинялись в формализме. С осени 1936 года тон печати по отношению к Пастернаку резко переменился.

«Именно в 1936 году, - вспоминал Пастернак через 20 лет, - когда начались эти страшные процессы, все сломилось во мне, и единение со временем перешло в сопротивление ему, которого я не скрывал. Я ушел в переводы. Личное творчество кончилось. Оно снова пробудилось накануне войны, может быть как ее предчувствие, в 1940 году».

Речь идет о цикле стихов «Переделкино», который Пастернак считал открытием возможностей писать с новой для него простотой и ясностью.

Поезд ушел. Насыпь черна.

Где я дорогу впотьмах раздобуду?

Неузнаваемая сторона,

Хоть я и сутки только отсюда.

Замер на шпалах лязг чугуна.

Вдруг - что за новая, право, причуда:

Сутолока, кумушек пересуды,

Что их попутал за сатана?

Где я обрывки этих речей

Слышал уж как-то порой прошлогодней?

Ах, это сызнова, верно, сегодня

Вышел из рощи ночью ручей.

Это, как в прежние времена,

Сдвинула льдины и вздулась запруда.

Это поистине новое чудо,

Это, как прежде, снова весна…

В годы войны и сталинского террора «вечным спутником», духовным примером и собеседником Пастернака стал Шекспир. Переводы из Шекспира были не только источником заработка, но и давали ему нравственную опору.

«Шекспир всегда будет любимцем поколений исторически зрелых и много переживших, - писал он, - Многочисленные испытания учат ценить голос фактов, действительное познание, содержательное и нешуточное искусство реализма». В этой работе (всего было переведено 8 трагедий) он чувствовал неистребимость гениального живого слова, мог вернуться к свободе и независимости, жить реальной плодотворной жизнью.

Радость победы в войне возрождала надежды на долгожданное обновление общества. Радостные предвестия свободы оказались ложными. Но в их свете Пастернак начал писать «Доктора Живаго».

Идеологический погром, начавшийся с августа 1946 года ждановским постановлением, сопровождался волнами новых репрессий. Пастернак жил в сознании, что его с минуты на минуту могут арестовать. «Разумеется, я всегда ко всему готов, почему со всеми могло быть, а со мной не будет», - повторял он в те годы.

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислоняясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку?

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси,

Если только можно. Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси…

Роман о Юрии Живаго и стихи, написанные от его имени, стали выражением радости, преодолевающей страх смерти.

«По наполнению, по ясности, по поглощенности любимой работой жизнь последних лет почти сплошной праздник души для меня. Я более чем доволен ею, я ею счастлив, и роман есть выход и выражение этого счастья».

Работа над романом, которую Пастернак рассчитывал закончить в два – три года, разрослась и заняла целое десятилетие. Пастернак должен был перевести обе части «Фауста Гете», что само по себе стало удивительным литературным явлением и высшим достижением в его переводных работах. Осенью 1952 года, после окончания перевода, он перенес тяжелый инфаркт миокарда. Выйдя из больницы, Пастернак писал из санатория в Большове 3 марта 1953 года своему другу В.Ф.Асмусу: «Мне лучше. Я стал работать, засел за окончание Живаго».

Последние поправки в текст романа были внесены зимой 1955 года, и в начале 1956 он бал отдан в журнал «Новый мир». С более чем годовым интервалом после публикации в «Новом мире», роман должен был появиться в Италии в переводе. Однако редактор «Нового мира» К.М.Симонов осенью 1956 года отказался печатать роман, и его издание на родине было запрещено более чем на 30 лет. Итальянский перевод вышел в ноябре 1957 года, за ним последовали зарубежные русские «издания» и переводы практически на все языки мира.

Пастернак достаточно понимал, что его двойственное положение становится все более угрожающим. Но это не могло победить радостное сознание, о котором он писал Е.А.Благининой, «…что по слепой иронии судьбы мне посчастливилось высказаться полностью, и то самое, чем мы так привыкли жертвовать и что есть самое лучшее в нас, художник оказался в моем случае незапертым и нерастоптанным».

С 1946 года Пастернак семь раз выдвигался на Нобелевскую премию по литературе. В 1958 году она была присуждена ему «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и продолжение благородных традиций великой русской прозы».

Разразившийся вслед за этим беспочвенный политический скандал, получивший во всем мире название «дело Пастернака». Напоминал по своим формам худшие явления прошлого. Ответивший первоначально благодарностью на заслуженную им награду, Пастернак через неделю угроз и травли был вынужден отказаться от премии. Пастернака вынудили подписать не им составленные печатные заявления. Были остановлены все издания его переводов, и Пастернак был оставлен без заработка. В своих письмах этого времени он писал, что чувствует себя, как если бы он жил на Луне или в четвертом измерении. Всемирная слава и одновременно одиозность его имени на родине, безденежье и неуверенность в том, что он на седьмом десятке сможет прокормить родных и близких, и в то же время сотни писем с просьбой о денежной помощи из тех средств, которыми он сам не мог воспользоваться.

Нелегкая двойственность существования не нарушала поддерживаемый всеми силами ритм работы. Новые стихи, которые он начал писать к рассыпанному теперь в типографии сборнику, составили последнюю его стихотворную книгу «Когда разгуляемся». В январе 1959 года он написал заключительные стихи. На пороге своего семидесятилетия он продолжал вдохновенно писать драму «Слепая красавица» о жизни крепостного актера и шире - о судьбе искусства в условиях крепостного права в России. Много времени отнимала переписка со всем миром, он считал нужным отвечать на сотни писем с проявлением внимания и участия. В начале 1960 года, преодолевая постепенно нарастающие боли в спине, Пастернак переписывал первые сцены пьесы. С середины апреля наступило ухудшение, и, отчетливо сознавая неизлечимость своей болезни, он оставил неоконченную работу и позволил себе лечь в постель.

30 мая 1960 года Борис Леонидович Пастернак скончался.

Прошло тридцать лет двусмысленного замалчивания романа «Доктор Живаго», желания свести весь великий объем его творчества к переводческой деятельности.

Издан наконец «Доктор Живаго», печатаются массовыми тиражами, о которых автор не мог и мечтать, его стихи и проза. Его читают, о нем много говорят и пишут. Все это заставляет с горькой радостью вспомнить слова, сказанные Пастернаком за два года до смерти: «Вероятнее всего. Через много лет после того, когда я умру, выяснится, какими широкими, широчайшими основаниями направлялась моя деятельность последних лет, чем она дышала и писалась, чему служила».

В заключение нашей встречи мне хочется предложить вашему вниманию стихотворение «Зимняя ночь».

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе.

Свеча горела.

Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетелись хлопья со двора

К оконной раме.

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

Свеча горела на столе.

Свеча горела.

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенье рук, скрещенье ног,

Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка

Со стуком на пол,

И воск слезами с ночника

На платье капал.

И все терялось в снежной мгле

Седой и белой.

Свеча горела на столе.

Свеча горела.

На свечку дуло из угла,

И жар соблазна

Вздымал, как ангел, два крыла

Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе.

Свеча горела.

Эти прекрасные стихи вдохновили Аллу Пугачеву на написание вокального произведения, и вашему вниманию предлагаю прослушать его в исполнении Николая Носкова.

3. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО УЧИТЕЛЯ.

Вокруг Пастернака шла острая борьба, его творчество было предметом полемики, не снятой с повестки дня и после его смерти. В центре этой полемики находились не только и даже не столько вопросы стиля и мастерства, сколько вопросы, связанные с мировоззрением Пастернака.

Верю я, придет пора –

Силу пакости и злобы

Одолеет дух добра.

Главный герой романа «Доктор Живаго» является выражением высшего нравственного идеала. Живаго покоряет своей незащищенностью, необыкновенным талантом любить жизнь, открытостью. Незащищенность не признак безволия.

Надо отойти от привычного понятия, что только сильные духом люди являются героями жизни. Живаго все время думает, сомневается, у него никогда нет готового решения. Но это «безволие» как раз и является лучшим качеством человека. По Пастернаку, несчастьем мира являются волевые люди.

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,

До их причины.

До оснований, до корней,

До сердцевины.

Все время схватывая нить

Судеб, событий.

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

Я вывел бы ее закон.

Ее начало,

И повторял ее имен

Инициалы.

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд

Гуськом. В затылок.

В стихи я б внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты

 

 

Баннер

Just when the Seattle Seahawks were getting settled on its shaky offensive line, it's once again their biggest question with the regular season approaching.Russell Wilson looked just fine throwing for 206 yards and two touchdowns in the first half, Jimmy Graham Jerseys and the Seattle Seahawks suffered a significant injury to left tackle George Fant in their 20-13 victory over the Minnesota Vikings on Friday night.Fant suffered a torn ACL in his right knee when he was injured midway through the second quarter. Fant was rolled into by teammate Justin Britt and immediately fell to the turf in Russell Wilson Jerseys pain. The team training staff attended to Fant on the field and placed an air splint around his lower right leg before he was taken away.Seattle coach Pete Carroll said Fant will need surgery and expected to be done for the season."It's heartbreaking. It's so unfortunate for George," Carroll said. "There are other things that follow that but my first thoughts are for George."Fant's injury likely means significant changes for Seattle's offensive line. Luke Joeckel was set Marshawn Lynch Jerseys to be the starting left guard, but may be an option at left tackle with the entire right side of the line still unsettled.Fant took Richard Sherman Jerseys over at left tackle midway through last season and spent the offseason reshaping his body to be stronger going into this season. Earlier this week offensive line coach Tom Cable said Seattle was set on the left side Doug Baldwin Jerseys of the offensive line.Fant's injury overshadowed what was an otherwise solid performance by the Seahawks. Wilson picked apart a Vikings secondary that played without starting cornerback Trey Waynes and safety Andrew Sedenjo, completing 13 of 18 passes. He hit Kasen Williams on a 1-yard touchdown pass and found Mike Davis on a 22-yard catch-and-run TD late in the first half.